Значение скандинавского символа Валькнут: у славян, для мужчин и женщин

Значение оберега триглав

Славянский оберег Триглав – один из самых гармоничных символов. Чтобы понять это, не нужно быть экспертом. Достаточно знать, что наши предки имели особый взгляд на мир.

В их представлении наша Земля была лишь одним из существующих миров. Называлась она Явью. Два других мира предназначались для существ совсем иного плана – Правь для богов, а Навь – для более низких сущностей вроде духов и бесов.

Поэтому одно из значений оберега – это вселенская гармония. Древний знак не только олицетворял ее, а и помогал поддерживать баланс между этими тремя мирами, не допуская разрушения всего сущего.

Несмотря на свою внешнюю миролюбивость, Триглав способен стать опасным оружием в руках злого человека. Причем оружие это будет направлено на него самого же. Чтобы избежать небесной кары, достаточно жить по совести, любить мир и чтить свой род. Честным и добрым людям нечего бояться – они могут спокойно носить оберег, ведь получат от него только пользу.

Оберег Триглав в виде кулона
Оберег Триглав будет полезным только для добрых людей с хорошими намерениями.

Известно, что славяне использовали амулет для таких целей:

  • защита урожая;
  • получение удачи в бою;
  • исцеление от тяжелых болезней.

Современность внесла свои изменения в вековой порядок вещей. Сегодня обычные люди стремятся работать в более благоприятных условиях, а политики пытаются не допускать международных конфликтов. Работу же на полях оставляют фермерам и специальной технике, поэтому роль Триглава, как и многих других амулетов вроде Валькирии или молота Тора, кардинально изменилась.

Значение оберега для нашего века:

  • раскрытие неиспользуемого потенциала;
  • гармонизация отношений между людьми;
  • просветление, духовное развитие;
  • энергетическое очищение;
  • защита от сглаза, болезней и неудач;
  • помощь в поиске жизненной цели.

Древний символ славян Трилистник пригодится каждому, кто потерялся на дороге жизни. Этот оберег поможет выйти из тупика, отыскать верный путь и наконец завершить депрессивную фазу, почувствовав облегчение на психическом и физическом уровне.

Россия в “славянском треугольнике” снг: глобальный контекст (вступительная статья)

П.В.Малиновский

РОССИЯ В “СЛАВЯНСКОМ ТРЕУГОЛЬНИКЕ” СНГ: ГЛОБАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ

(Вступительная статья)

В поисках утраченной идентичности

Десятилетие существования СНГ – время в историческом масштабе не очень большое. Поэтому ответ на вопрос, состоялось ли новое межгосударственное образование или нет, вроде можно было бы и отложить. Однако радикальные изменения, происходящие в мире, бросают все новые вызовы Содружеству. Перед лицом этих испытаний указанный вопрос носит отнюдь не академический интерес. Отсутствие же однозначного ответа указывает на то, что “пионерская фаза” становления СНГ затянулась, и переход к фазе институционализации сопровождается “кризисом самоопределения”.

Действительно, лидеры СНГ почти каждую встречу на высшем уровне завершают заверениями в “полезности” данной организации, принимают очередной пакет документов, большая часть которых заведомо не будет реализована. И эта ритуализированная форма функционирования СНГ свидетельствует о неэффективности ее институциональных механизмов. Правда, на встрече руководителей стран-членов СНГ в Кишиневе (1997 г.) удалось достичь договоренности относительно превращения Содружества из “клуба президентов” в механизм выработки, принятия и реализации конкретных решений. Но как этого добиться, если интересы участников столь разноречивы и нет общей, согласованной стратегии действия? Социальная институционализация конститутивных и регулятивных механизмов деятельности СНГ и не может состояться, пока не завершена их

когнитивная институционализация, то есть у всех субъектов Содружества не сложилось согласованное понимание назначения и целей – долгосрочных и краткосрочных – СНГ. Разброс в понимании миссии СНГ довольно широк и противоречив: это – и форма “бракоразводного процесса” бывших советских республик, и механизм поддержания баланса сил на постсоветском пространстве, и система сохранения контроля России над бывшими братскими республиками, и канал “экономической подкормки” зависимых от более сильной экономики России стран… Перечень этих разноречивых версий можно продолжить, но весь их спектр свидетельствует об одном: когерентного понимания миссии СНГ среди его членов нет. Вместе с тем только успешная когнитивная институционализация позволяет наладить нормативный дискурс, предметом которого и призваны стать проблемы эффективности конститутивных и регулятивных механизмов деятельности СНГ.

Разумеется, обсуждение этих проблем может стать продуктивным, если каждая из сторон сумеет четко сформулировать свою позицию: 1) видение сложившейся ситуации; 2) идеологемы, определяющие понимание хода событий; 3) интересы, которыми диктуется выбор целей; 4) предполагаемую стратагему действия. Это означает дать ответ на четыре вопроса, соответственно: 1. Что происходит? 2. Почему это происходит? 3. Зачем необходимо действовать? 4. Каким образом следует действовать? Таков алгоритм позиционного самоопределения. Минимальным условием когерентности позиций, таким образом, оказывается однозначное структурирование сторонами обсуждаемого содержания.

Можно утверждать, что ответы на эти вопросы следует в первую очередь искать в “славянском треугольнике” СНГ. Ведь именно в России, Украине и Беларуси сосредоточен основной потенциал социально-гуманитарной мысли, унаследованный странами СНГ от СССР. Учитывая тенденцию интеграции России и Беларуси, от взаимоотношений этих двух стран с Украиной в решающей степени зависит будущее СНГ – в связи с формированием группировок ЕврАзЭС и ГУУАМ, поскольку РФ и Украинская Республика являются крупнейшими по своему экономическому и научно-техническому потенциалу государствами Содружества. Наконец, на России, Украине и Беларуси, как на учредителях СНГ, лежит моральная ответственность за будущее Содружества, а остающаяся непроясненность ключевых вопросов его функционирования и развития сама по себе служит

фактором, дестабилизирующим обстановку в СНГ и вокруг него. Кроме того, Россия, Украина и Беларусь столкнулись с комплексом проблем, вызванных радикальными изменениями в политической географии Восточной Европы, и неоднозначность геополитической ситуации в этом регионе усугубляет “кризис самоопределения” в становлении СНГ. Средством преодоления этого кризиса может стать целенаправленное, многоуровневое обсуждение широкого круга вопросов, связанных с когнитивной институционализацией СНГ. Даже если в результате выяснится, что Содружество в нынешнем виде не устраивает его учредителей. По крайней мере, это побудит искать новые пути взаимовыгодного сотрудничества.

Предлагаемый вниманию читателей очередной выпуск “Россия и ее соседи” дает определенное представление о проблемах и подходах во взаимоотношениях трех государств СНГ с преобладающим славянским населением. Рассмотрение этих проблем, сложившихся на рубеже двух тысячелетий, конечно, следует вести в предельно широких рамках, чтобы уяснить природу “кризиса самоопределения”. Такой предельной рамкой для наступившего, по оценке многих экспертов, “века глобализации” является парадигма глобализации, которая уже стала предметом рефлексии и многочисленных дискуссий1.

Минувшее десятилетие, прошедшее под знаком глобализации, казалось бы, сосредоточило именно на пространствах СНГ значительную часть проблем, свидетельствующих о неоднозначности мировых тенденций и их внутренней противоречивости. Объединение Германии, распад СССР, СФРЮ и Чехословакии коренным образом изменили политическую карту Евразии. И хотя эти процессы очевидным образом стимулировались “третьей волной” глобальной демократизации, однако последовавшая череда конфликтов и этнических чисток еще раз заставила вспомнить “о благих намерениях” и их непредсказуемых последствиях. В связи с этим уже можно говорить об определенной положительной роли, которую сыграло СНГ в деле урегулирования подобных эксцессов. Однако если обратиться к социально-экономическим результатам, то они гораздо скромнее у членов СНГ, нежели у других постсоциалистических стран.

Интеграция практически всех стран-членов СНГ в мировое сообщество и глобальную экономику происходит гораздо болезненнее,

1 cm.: Dirlik A. Globalization as the end and the beginning of history: The contradictory implication of a new paradigm // Rethinking marxism. – Amherst, 2000. – Vol. 12, N 4. – P. 4-22.

чем, например, у государств Балтии. Следует признать, что СНГ не смогло создать “зонтичные механизмы” для эффективной адаптации своих членов к условиям глобализации. Поэтому они, фактически, оказались в положении большинства развивающихся стран, столкнувшихся в 90-е годы с реальными угрозами, которые, по оценке директора департамента ООН и специализированных организаций Министерства иностранных дел Румынии П.Думитриу2, несет процесс глобализации:

• растущее отчуждение, вызываемое невозможностью контролировать ход событий и отсутствием норм, которые бы разделялись всем мировым сообществом;

• избирательное отношение со стороны апологетов неолиберализма, которые на практике придерживаются двойных стандартов, наглядно демонстрируя, что либерализация является “улицей с односторонним движением”;

• маргинализация населения этих стран, вызываемая растущим неравенством, свидетельствует о том, что гиперконкуренция реально угрожает общественной стабильности;

• определенный налет колониализма, свойственный действиям Всемирного банка и МВФ, уже больше не может быть замаскирован риторикой о “равноправном сотрудничестве”: “колониализм возвращается под маской глобализации”;

• ограничение числа альтернатив, которые после окончания холодной войны создали иллюзию свободы выбора: стало ясно, что навязываемым Западом моделям неолиберальной глобальной экономики нет альтернативы;

• эрозия национального суверенитета, связанная с определенной потерей дееспособности национальных правительств, ведет к подрыву национальных демократических институтов, что вызывает, в свою очередь, рост международной преступности, торговлю наркотиками и т.п.;

• потеря идентичности, обусловленная давлением глобальных рынков, которое разрушает традиционные ценности и подменяет их иррациональными ценностями сверхпотребления, что вызывает в массах чувство безысходного отчаяния.

2 Dumitriu P. The seven signs of globalization: a perspective from small developing states // Perceptions. – Ankara, 2000. – Vol. 5, N 2. – P. 113-131.

Конечно, Россия и Украина вроде бы никак не попадают в разряд небольших развивающихся государств, да и отношения их с США и другими ведущими державами носили почти на всем протяжении 90-х годов привилегированный характер (Республика Беларусь во второй половине 90-х годов попала в “черный список” Большой семерки). Однако практически все вышеперечисленные последствия глобализации в той или иной степени негативно сказались на ситуации в этих трех восточнославянских странах. В том числе и на углублении “кризиса самоопределения”, который переживают члены СНГ. Особенно следует обратить внимание на такой симптом, как потерю идентичности. Не является ли указанный “кризис самоопределения” преломлением глубинного кризиса идентичности, который только выявил процесс глобализации? Не этим ли объясняется болезненная адаптация значительной части постсоциалистических стран к требованиям, предъявляемым объединяющейся Европой? И чем объяснить тот мощный дезинтеграционный процесс, который развернулся на рубеже 80-90-х годов в ряде европейских стран “социалистического лагеря”, когда в Западной Европе возобладали прямо противоположные тенденции?

Даже поверхностный анализ успехов и провалов постсоциалистического развития показывает, что наибольших достижений на пути реадаптации к современным нормам Европейского сообщества достигли именно те страны, которые традиционно в массе своего населения принадлежат к западному христианству (католики и протестанты). И, наоборот, страны, где традиции западного христианства слабы, заметно отстают. Весь опыт 90-х годов приводит к выводу о цивилизационной природе своеобразной “разделительной линии”, которая прошла по бывшим восточноевропейским социалистическим странам. И гипотеза о том, что вышеупомянутый кризис идентичности является по своему происхождению цивилизационным, представляется вполне правомерной. Россия, Украина и Белоруссия, занимающие большую часть территории Восточной Европы, также оказались в поле этой “разделительной линии”. Именно в условиях глобализации угроза утраты идентичности с Западной Европой, ставшей колыбелью доминирующей сейчас в мире Центральной цивилизацией, представляется для значительной части элиты трех славянских стран СНГ чрезвычайно болезненной.

Итак, опасения не успеть на “поезд, отправляющийся в ЕС”, можно рассматривать как важный фактор, вызывающий кризис цивилизационной идентичности в странах “славянского треугольника”. И

выходы из этой кризисной ситуации, как показывает опыт идейных исканий последних лет, могут быть весьма различны. Но каковы бы ни были предлагаемые идеологемы этого дискурса, сами варианты поведения в указанной ситуации можно сгруппировать вокруг четырех основных стратагем, в зависимости от того, как Россия, Украина и Белоруссия собираются разрешать кризис: совместно, в одиночку, друг против друга или за счет друг друга? Каждая из этих стратагем соответствует культурному архетипу, совокупность которых определяет

^ ^ 3

динамику современной цивилизационной ситуации3:

• культуре консолидации (мегатенденция “культурной изоляции”) – стратагема “Каждый умирает в одиночку!” (каждая из трех стран стремится разрешить кризис идентичности в одиночку);

• культуре конкуренции (мегатенденция “культурной ассимиляции”) – стратагема “Спасайся, кто может!” (разрешение кризиса происходит за счет друг друга);

• культуре конфронтации (мегатенденция “культурной поляризации”) – стратагема “Против кого дружим?” (объединение усилий по разрешению кризиса возможно только против общего врага);

• культуре кооперации (мегатенденция “культурной гибридизации”) – стратагема “Люби ближнего, но не давайся ему в обман!” (разрешение кризиса происходит совместно, на взаимовыгодной основе).

Чтобы раскрыть перспективы разрешения “кризиса самоопределения” в становлении СНГ, проанализируем поочередно, в рамках указанных стратагем, кризисную ситуацию, выявляя принципиальные позиции каждой из сторон “славянского треугольника”. Основная задача статьи – эксплицировать инструментарий когнитивной институционализации: фреймы, рамки, парадигмы, модели, подходы, стратегии.

В тенетах трансформационного кризиса

Процессы, происходящие в бывших социалистических странах, уже даже стали предметом изучения специального междисциплинарного научного направления, интенсивно развивавшегося в последнее десятилетие, – транзитологии. Во многом именно усилиями

3 См.: Малиновский П.В. Глобализация как фаза развития общемировой цивилизации // Россия и современный мир. – М., 2001. – N2. – С.

представителей этого направления стала ясна природа того системного кризиса, который переживают и страны СНГ: в своей основе – это трансформационный кризис. Глубина социальных, политических, экономических и культурных преобразований в странах СНГ, конечно, сильно различается. Однако каждой из них предстояло решить комплекс сложнейших задач. Их можно разбить на шесть групп в соответствии с ключевыми вопросами: Что необходимо изменить? Какие социальные институты предстоит демонтировать? Что следует сохранить? Каков должен быть масштаб и характер социальных нововведений? Как обеспечить стабильность функционирования жизненно важных систем в процессе преобразований? Как осуществить запуск режима нормального функционирования новых институциональных систем? Неспособность своевременно и скоординировано решать все шесть перечисленных групп задач и вызывает трансформационный кризис. Его глубина определяется масштабом процессов институционализации и деинституционализации, которые составляют содержание социальных преобразований. В связи с этим кризис идентичности – социальной, культурной и индивидуальной – оказывается составной частью трансформационного кризиса.

Однако бывшие советские республики, обретшие статус независимых государств, столкнулись еще с одной гранью кризиса идентичности – кризисом национальной идентичности. Он был обусловлен национально-территориальным принципом административного деления СССР, которое стало “естественной” основой образования новых независимых государств: принцип нерушимости границ этих государств, несмотря на многочисленные этнические и территориальные споры, пока соблюдается всеми правительствами. Следует подчеркнуть, что формирование института гражданства новых государств происходило на основе так и неизжитого к моменту распада СССР советского института подписки, и в странах СНГ территориальная идентичность (место проживания – по прописке, место рождения) стала краеугольным камнем легитимации права на гражданство. Принадлежность к титульной нации также представляла собой суррогат национальной идентичности с точки зрения института гражданства, принятого в мировой практике государств-наций, где, наоборот, именно включение в число граждан детерминирует национальную идентичность. И как бы ни разнились в каждом отдельно взятом государстве СНГ механизмы трансформации граждан СССР в граждан вновь образованных государств, кризис национальной

идентичности чреват нусогенными реакциями (психологические расстройства, вызванные потерей смысла жизни). Поэтому кризис идентичности затрагивал не только представителей элиты, но и буквально всех рядовых граждан.

Ведь каждый бывший гражданин СССР должен был, по логике вещей, решать вопрос: какую страну после распада Советского Союза считать своей “большой родиной”? Провозглашение независимости такими бывшими советскими республиками, как Украина и Белоруссия, после августовского путча ГКЧП было во многом актом, вызванным московскими событиями. Поэтому вопрос о легитимности вновь образованной страны оказался еще одним фактором, стимулирующим кризис идентичности.

Молодые независимые государства, образовавшие СНГ, должны были запустить такие системообразующие процессы, которые обеспечили бы легитимность новых стран, появившихся на политической карте мира. В соответствии с нормами доминирующей сейчас в мире Центральной цивилизации актами легитимации новых государств, России и Украины, стали демократические процедуры – выборы первого российского президента Б.Н.Ельцина (12 июня 1991 г.) и украинский референдум по вопросу о независимости страны (1 декабря 1991 г.). Именно результаты указанного референдума оказались своеобразной “точкой перелома” в процессе распада Советского Союза. С правовой точки зрения эти акции свидетельствовали об определенной консолидации жителей России и Украины по вопросу о судьбах этих республик, однако были ли у пришедших к власти новых (или “перелицевавшихся” старых) политических элит проекты, действительно объединяющие все население? Высшие представительные органы власти бывших советских республик, принимавшие соответствующие декларации о независимости (или о суверенитете), а затем, после Беловежской встречи, и о вступлении в СНГ, равно как и признание мировым сообществом, не могли создать новую систему социальных, национальных и культурных идентичностей взамен демонтировавшейся советской. Системообразующий процесс “сборки” новых стран, поиск его механизмов для каждого из государств-членов СНГ шел самостоятельно. В каких идеологических рамках, учитывающих глобальный контекст, шло формирование новых систем идентичностей для России, Украины и Белоруссии?

К концу ХХ века можно было говорить о трех основных глобальных рамках, задающих координаты для самоопределения

отдельно взятой страны: геополитика, геоэкономика и геокультура. Наиболее старая рамка, геополитика, традиционно сфокусирована на взаимосвязях таких характеристик страны, как государство и контролируемая территория. Борьба государств на внешнеполитической арене за господство над территориями и право распоряжаться ресурсами, на них находящимися, – таков предмет геополитики. Две другие рамки сложились за последние десять-пятнадцать лет в результате осмысления процессов глобализации. Интернационализация экономики, превращение транснациональных корпораций в главные действующие лица на глобальных рынках делают предметом геоэкономики определение места народнохозяйственных комплексов в системе территориальных координат глобальных потоков разнообразных ресурсов. Развитие международных систем связи, рост разветвленных и интерактивных сетей массовой коммуникации, информационная революция привели к интенсивному формированию глобальной культуры, и предмет геокультуры – выявление динамики социокультурных интра- и межгосударственных связей различных этнокультурных сообществ.

Геополитическая рамка доминирует в настоящее время в формативном дискурсе вследствие того, что ситуация глобальной неопределенности^, усугубляемая прохождением “каскада бифуркаций”5 СССР (и его восприемниками), порождает политизацию сознания и образа действий всех субъектов восточноевропейского региона. Здесь, впрочем как и на всем евразийском пространстве, идет борьба за контроль над оставшимся наследством СССР. Основная проблема -меняющаяся политическая география Восточной Европы: кто и на каких правах входит в число политических субъектов этого региона? Причем речь идет не только о традиционных субъектах международных политических процессов; в эпоху глобализации их круг существенно расширяется: межправительственные организации, неправительственные общественные организации, крупные транснациональные корпорации, СМИ, политические партии, международные профессиональные организации. Среди “восходящих звезд”6 восточноевропейской

Еще про Тора:  Человеческие жертвоприношения у славян - язычников. | Религия и вера

4 См.: Robertson R. Mapping the global condition: globalization as central concept // Theory, culture a. soc. – L.; New Delhi, 1990. – Vol. 7, N %. – P. 15-30.

5 См.: Cole S. Cultural technological futures // Alternatives. – Delhi; N.Y., 1990. -Vol.15, N4. – P.373 – 400.

6 Канадский эксперт К.Валаскакис выделил новых субъектов глобального политического театра – межправительственные и неправительственные организации,

политической сцены следует выделить “особые группы влияния”, претендующие на роль национальных и региональных политических элит. Ответ на вопросы – чьи интересы и как влияют на выбор стратегического курса развития молодых государств СНГ – зависит в первую очередь от динамики политических элит в этих странах. Поскольку в условиях слабости правительственных и межправительственных структур ни транснациональные корпорации, ни неправительственные организации, ни зачаточные институты гражданского общества не способны контролировать региональную ситуацию.

Геоэкономическая рамка фокусирует формативный дискурс на конфигурации народнохозяйственных комплексов России, Белоруссии и Украины в рамках глобальных и региональных рынков. Тройственный вызов народнохозяйственным комплексам (как составным частям народнохозяйственной системы СССР) России, Белоруссии и Украины:

1) освоение современных рыночных способов ведения хозяйства;

2) технологическая реконструкция народного хозяйства; 3) сохранение стабильности – финансовой, экономической, политической и социальной. Основная проблема: как обеспечить конкурентоспособность новых экономических субъектов на мировых рынках? СССР не прошел цикла модернизации своей экономики, которая так и не стала инновационной. А руководство Украины и Беларуси все первое десятилетие их существования было в основном озабочено вопросами поддержания стабильности; лишь Россия предпринимала, как правило, половинчатые меры по проведению рыночных реформ. Конкурентоспособность страны в эпоху глобализации определяется числом ТНК, оперирующих на ее территории и исправно отчисляющих налоги в ее казну. От СССР унаследована единственная крупная корпорация, которая способна конкурировать на европейских рынках – Газпром.

Геокультурная рамка определяется доминированием инновационных над традиционными элементами культуры: такова тенденция становления глобальной, творческой, как прогнозировал еще Ф.Знанецкий7, по своему характеру общечеловеческой цивилизации. Основная проблема: после распада СССР поиск культурных

особые группы влияния, ТНК, гражданское общество. См.: Валаскакис К. Глобализация как театр // Межд. журнал социальных наук. – М., 1999. – N 27. – С. 27-29.

7 См.: Halas E. Crisis, conflict and possibility of creative development of civilization as conceived by Florian Znaniecki // Polish rev. – N.Y., 1989. – Vol. 34, N 2. – P. 117-126.

идентичностей фрагментированного советского народа был в основном обращен в прошлое, в установление “культурных корней”. Либерально-ориентированная элита стран “славянского треугольника” СНГ – за редким исключением – готова ограничиться “поверхностной глобализацией” (интеграцией в глобальные потребительские связи) и не заинтересована ни в становлении полноценного гражданского общества, ни в строительстве правового государства, ни в развертывании технологических инноваций внутри собственных стран. В связи с этим возникает вопрос: восточнославянская, православная культура -источник культурного разнообразия или тормоз на пути инноваций в России, Белоруссии и Украине?

В зависимости от того, какая глобальная рамка доминирует в формативном дискурсе, можно прогнозировать, на каком комплексе проблем в первую очередь сосредоточит свое внимание та или иная политическая элита. Однако выбор целей под системообразующие проекты или социальные движения, которые могут стать основой для индивидуального и коллективного самоопределения, детерминируется системой приоритетов, способами принятия решений и стереотипами политической культуры, разделяемыми каждой политической элитой. Таким образом, экспликация интересов, официально прокламируемых и “теневых”, предполагает типизацию политических элит, чьи ориентации, в конечном счете, влияют на политический курс и характер функционирования государственной машины. С точки зрения легальности этих ориентаций выделяются подклассы политических элит: субэлиты (носители политической субкультуры) и контрэлиты (носители политической контркультуры). Динамика политических элит, их борьба за влияние на принятие ключевых государственных решений, за контроль над важнейшими ресурсами само по себе обостряет кризис идентичности в странах СНГ.

Появление в странах “славянского треугольника” СНГ за последнее десятилетие новых политических элит и субэлит, выход из “субкультурной тени” недавних политических изгоев, превращение контрэлит в правящие элиты, – все эти перемены в политической жизни, естественно, обострили борьбу за контроль над скудеющими ресурсами и “командными высотами”. Формы этой борьбы не всегда укладываются в конститутивные нормы молодых государств. “Теневая экономика”, отсутствие гарантий прав собственности сделали экономические реформы в России и Украине (независимо от темпов этих реформ) питательной почвой для быстрого роста таких субэлит, как мафиакратия

и клептократия, а на авансцене политической жизни временами явно доминировала кратократия. Поэтому под разговоры про пути экономического реформирования и половинчатые меры по финансовой стабилизации в этих двух странах, особенно в России, на протяжении первого десятилетия самостоятельного развития фактически шло, начавшееся еще в последние годы существования СССР, “хищническое разграбление”8 унаследованного от “первой страны социализма” национального богатства. И хотя Республика Беларусь старательно отгораживалась от таким образом проводимых реформ, общий итог для трех стран оказался печальным: если СССР по экономическим показателям входил в число государств, составлявших ядро глобальной “мир-системы”, то России, Украине и Белоруссии, унаследовавшим, по различным оценкам, от 80 до 90% экономического потенциала Советского Союза, сейчас в одиночку приходится в лучшем случае рассчитывать на место на полупериферии этой системы.

Итак, “одиночное плавание” государств “славянского треугольника” СНГ закончилось для каждой из них одинаково -превращением в стран-хронических должников, маргинализацией и весьма незавидным местом в новой глобальной экономической иерархии. Украина и Беларусь, напомню, стартовали с “чистого листа”, не имея внешней задолженности; Россия же, которая приняла на себя долги СССР, сумела также за 90-е годы наделать немало долгов. С этой точки зрения запаздывание с разрешением трансформационного кризиса усугублялось углублением кризиса экономического отставания от развитых стран и усилением зависимости от них. Таков механизм процесса глобализации, своего рода “замкнутый круг” для всех развивающихся стран9. Почему же страны “славянского треугольника”, несмотря на свой потенциал, медлят с энергичными мерами по разрешению трансформационного кризиса? Потому что кому-то выгодно затягивание кризисной ситуации? Из-за неспособности найти и реализовать адекватные меры?

Под грузом проблем экономической глобализации.

8 См., например, оценку итогов экономических реформ в России главным экономистом ЕБРР: Buiter W.H. From predation to accumulation? The second transition decade in Russia // Economics of transition. – Oxford, 2000. – Vol, N 3. – P. 603-622.

9 См.: Held D. Democracy and global order. – Cambridge, 1995. – P. 82.

Эти вопросы кажутся парафразом извечного вопроса русской интеллигенции “Кто виноват?” Но прежде чем привычно ринуться на поиски явных и скрытых врагов, разберемся с существом проблемной ситуации, с которой столкнулись страны “славянского треугольника” СНГ при выработке собственной геостратегии. Эта геостратегия должна обеспечить внешнеполитические и внешнеэкономические условия для достижения приоритетных целей государства. Формат обсуждения геостратегии определяется, с одной стороны, конфигурацией трех рамок – геополитической, геоэкономической и геокультурной; с другой стороны, – проблемным полем глобальной ситуации. Воспользуемся в качестве “план-карты” проблемного поля глобальной ситуации уже приведенными выше результатами анализа дискуссий в ООН по вопросам глобализации, осуществленного П.Думитриу.

Начнем с общей характеристики глобальной ситуации. На первый взгляд, тезис о безальтернативности неолиберальной модели глобальной экономики противоречит данной Р.Робертсоном квалификации нынешней стадии глобализации как фазы глобальной неопределенности. Вашингтонский консенсус 1992 г. институционально закрепил новый экономический порядок, сложившийся после “окончательной победы” (тезис Ф.Фукуямы “о конце истории”) капитализма (читай: неолиберализма) над социализмом, и диктат ВБ и МВФ концептуально и идеологически зиждется на “универсальных” моделях неолиберальной экономики. Однако практика применения неолиберальных экономических рецептов основывается на двойных стандартах: так, требование свободы торговли в первую очередь направлено на открытие чужих рынков и отнюдь не исключает протекционизм в отношении собственных. Как следствие в международных отношениях растет отчуждение в странах, оказавшихся на периферии или полупериферии капиталистической мир-системы. Неоднозначность трактовки декларируемых норм, “двойная бухгалтерия” во взаимоотношениях с периферийными странами служат источником социальной и политической нестабильности, что само по себе сохраняет ситуацию глобальной неопределенности.

Формирование в процессе глобализации новой международной системы кооперации, отмечает английский экономист Р.Салли, обострило политическую борьбу, которая имеет два источника: “всегда существует потенциал для интра- и международных конфликтов из-за распределения доходов; у групп, даже с законными привилегиями в рамках своих национальных экономик, сохраняются вечный страх и

сопротивление любому регулированию”10. Она выделяет три подхода (“модели”) к глобализации, иллюстрируя их недавно вышедшими изданиями: модель № 1 (“классический либерализм”)11, поддерживая общую направленность эволюции экономического либерализма, свидетельствует об уменьшении роли национального государства в регулировании международных экономических отношений; модель № 2 (“социал-демократическая”)12 направлена на поиск компромисса между социально-ориентированной “смешанной экономикой” и тенденциями экономической глобализации, ведущими к росту социального неравенства; модель № 3 (критическая) ищет альтернативы глобальному капитализму, чтобы “заставить экономику служить обществу, а не общество – императивам экономики” 13. По сути, эти три модели указывают на уже выделенные П.Думитриу проблемы: модель № 1 – на проблему эрозии национального суверенитета; модель № 2 – на проблему маргинализации населения; модель № 3 – на проблему потери идентичности.

Россия, Украина и Беларусь столкнулись после распада СССР с этими вызовами экономической глобализации, которая была доминирующей тенденцией глобальной ситуации 90-х годов. С точки зрения определения геостратегических горизонтов “проблемное поле” может быть разделено на три зоны: 1) зону контроля (проблемы, которые непосредственно влияют на положение внутри отдельных стран СНГ); 2) зону влияния (проблемы, на решение которых можно повлиять, только проводя эффективную внешнюю политику); 3) фоновую зону (проблемы, на решение которых Беларусь, Украина и даже Россия в настоящее время повлиять не в состоянии) (см. рис. 1). Существующие связи между проблемами дают взаимно усиливающий эффект, поэтому от выбора геостратегии зависит, сумеют ли молодые государства СНГ справиться с нарастающим валом негативных последствий.

Рис. 1

10 Sally R. Globalization and policy response: Three perspectives // Gov. a. opposition. -L., 2000. – Vol. 35, N 2. – P. 237.

11 Henderson D. The changing fortunes of economic liberalism: Yesterday, today and tomorrow. – L., 1998. – 129 p.

12 Rodrik D. Has globalization gone too far? – Wash., 1997. – 108 p.

13 Gray J. False dawn: The delusion of global capitalism. – L., 1998. – P. 82.

Вызовы экономической глобализации

(план-карта проблем глобальной ситуации)

Хотя безальтернативность неолиберальной модели глобальной экономики вызывала немало споров в стране, Россия на протяжении 90-х годов в основном следовала предписаниям МВФ. Нараставшая отчужденность России от многочисленных недавних союзников и партнеров СССР не могла компенсироваться сотрудничеством с ведущими развитыми странами из-за двойного стандарта во

взаимоотношениях с вновь приобретенными партнерами. Стремясь предотвратить дальнейшую эрозию национального суверенитета, Российская Федерация оказалась втянутой в затяжной чеченский конфликт. После двух экономических коллапсов, которые пережила Россия в 1992 и 1998 годах, растущие социально-экономическое неравенство и маргинализация населения стали притчей во языцех. И можно ли считать, что прижившееся слово “россиянин” позволило стране пережить потерю идентичности, вызванную распадом СССР? Таковы итоги реализованной в 90-е годы Россией стратегии “зависимого развития”: страна столкнулась со всем комплексом проблем, порожденных экономической глобализацией. После дефолта 1998 г. выяснилась призрачность надежд на зарубежную помощь (да и приток инвестиций), а со сменой руководства страны перед Россией со всей остротой встал вопрос о новой стратегии развития, которая бы позволила эффективно использовать благоприятную экономическую конъюнктуру в мире.

Альтернативную стратегию консервации реализовала в ушедшем десятилетии Республика Беларусь. Оказавшись во второй половине 90-х годов в числе “изгоев” глобального экономики, Беларусь со всей остротой ощутила “стену” отчуждения в мировом сообществе. Блокирование внутренних проблем было осуществлено с помощью стратегического геополитического хода – создания союза с Российской Федерацией, что позволило демпфировать проблемы эрозии государственного суверенитета и потери идентичности. Частичное сохранение методов социалистического ведения хозяйства, относительная социальная однородность населения республики во многом превратили проблему маргинализации из внутренней во внешнюю: Беларусь также перенесла центр тяжести в этом вопросе на взаимоотношения с Россией. Но как совместить российский курс на либеральные экономические реформы с установкой на консервацию прежних социально-экономических отношений в Беларуси, да еще в рамках единого союзного государства?

Украина же за десять лет своего независимого существования придерживалась промежуточной стратегии – стратегии мимикрии. Разыгрывая карту своего геополитического положения, Украина стремилась использовать политику двойного стандарта, старательно дистанцируясь от России. Платой за это отчуждение стало обострение проблемы потери идентичности русскоязычным населением, которая, по оценке украинского политолога В.Фесенко, оказывается проявлением

более масштабного кризиса идентичности “русскоязычного населения, рассеянного по “самоопределившимся осколкам” советского империума”14. Кроме того, маргинализация в наибольшей степени охватила индустриальные, русскоязычные области Украины; проблема же Крыма потребовала серьезного пересмотра концепции украинского суверенитета, и только гибкий подход, проявленный сторонами, позволил найти компромисс. После президентских выборов 1999 г., когда выяснилось, что кредит доверия на Западе исчерпан, руководство Украины наконец-то приступило к экономическим реформам, и это сразу дестабилизировало ситуацию в стране и вокруг нее. Стало очевидно, что прежняя стратегия себя исчерпала, но каким будет новый стратегический курс независимой Украины – вопрос открытый, хотя, понятно, без уточнения взаимоотношений в “славянском треугольнике” его не решить. Этот геостратегический выбор может быть сформулирован так: как Украина будет решать накопившийся за первое десятилетие независимого развития груз проблем – с Россией, за счет России, без России или даже против России?

Итак, все три страны “славянского треугольника” вынуждены в начале XXI века заниматься выработкой нового стратегического курса. Геостратегический формат предполагает выбор конфигурации и порядка решения проблем, определяющих современную глобальную ситуацию для этих стран. Ключевым вопросом, учитывая тенденцию интеграции Беларуси и России, является динамика российско-украинских отношений. Решение проблемы отчуждения в отношениях между народами восточноевропейского региона может стать своеобразным “оселком” для проверки готовности трех стран “славянского треугольника” к реализации новых геостратегий. В зависимости от того, будут ли скоординированы усилия стран “славянского треугольника” СНГ в решении трех проблем, находящихся в их “зоне контроля”, можно говорить о различных геостратегиях. Если сфокусировать внимание на проблеме эрозии государственного суверенитета, то на первый план в анализе проблемного поля выйдет геополититческая рамка, если на проблеме потери идентичности – геокультурная рамка, если на проблеме маргинальности – геоэкономическая рамка. Соответственно, можно говорить о том, какая компонента геостратегии доминирует -геополитическая, геокультурная или геоэкономическая. Но

14 Фесенко В. Украина: регионы и этнополитика // Регион: пробл. и перспективы. -Киев, 1998. – N 1. – С. 26.

принципиальное значение имеет переосмысление проблемы двойных стандартов, поскольку от понимания этих стандартов в изменившейся глобальной ситуации зависит сама формулировка геостратегических целей.

Идеал демократического государства Запада, как он сложился еще к началу 80-х годов, предписывал следующие стандартные требования:

• передовой индустриальный и постиндустриальный экономический комплекс со значительными элементами смешанной экономики;

• урбанизированное общество с относительно высокими стандартами жизни;

• обширная система социальных служб и образования;

• либерально-демократические политические ценности и парламентские институты;

• свободные выборы и соревновательная партийная система;

• широкое участие заинтересованных групп в принятии политических решений;

• сложная административная система, функционально и географически диверсифицированная, подчиняющаяся нормам закона и подконтрольная обществу;

• огромная профессиональная бюрократия, возглавляемая избираемыми политиками15.

Классический путь становления такого демократического государства-нации предполагал в качестве исторической предпосылки развитое гражданское общество, которое, в свою очередь, базировалось на национальном рынке и сложившейся нации.

Именно национальная и социальная идентичность составляли естественноисторические условия образцового демократического государства. Таков был формат, определявший цели социальных преобразований, которые начинались в бывших социалистических странах на рубеже 90-х годов. Успешность преобразований, таким образом, зависела от степени зрелости гражданского общества, и с этой точки зрения страны Центральной Европы и Балтии, где сохранились элементы этого общества, оказались значительно ближе к идеалу, нежели

15 Polices and politics in Western Europe / Ed. F.F.Ridley. – L., 1984. – P. 8 ^ht. no: Doig A. In the state we trust? Democratisation, corruption and development // Commonwealth a. comparative politics. – L., 1999. – Vol. 37, N 3. – P. 16.)

остальные бывшие советские республики: последние вынуждены были одновременно строить демократические государства, создавать национальные рынки и консолидировать нации.

Между тем глобальная ситуация за последнее десятилетие существенным образом изменилась. Происшедшая в начале 90-х годов глобальная неолиберальная революция существенным образом скорректировала акценты в том идеальном образце, на который еще в 80-ые годы ориентировались контрэлиты социалистических стран. Во-первых, приватизация как глобальная тенденция привела к вымыванию многих элементов смешанной экономики. Во-вторых, национальные социальные и экологические стандарты жизни, столкнувшись с вызовами глобальной гиперконкуренции, становятся “разменной монетой” в политических играх (так, к примеру, США отказываются подписывать Киотский протокол, а Россия готова ввозить на свою территорию отработанное ядерное топливо). В-третьих, стремление экономить на непроизводственных издержках, требование повысить эффективность деятельности государства заставили в первую очередь приносить в жертву разветвленную социальную систему – важнейшее завоевание социального государства, как в капиталистическом, так и в социалистическом исполнении. В-четвертых, тенденция “электорального абсентеизма” также становится глобальной (в том числе и в странах, только что приобщившихся к нормам парламентской демократии), что подрывает легитимность институтов представительной демократии. В-пятых, свободные выборы во всем мире превращаются в полигон для испытания новейших политических технологий, а политическая ориентация партий (левые, правые) в 90-е годы стала предметом откровенных политических манипуляций, что в немалой степени дезориентировало электорат. В-шестых, широкое участие заинтересованных групп свелось к решающему влиянию транснациональных корпораций. В-седьмых, формирование глобальных (наднациональных) институтов, которым государства делегируют некоторые свои суверенные права, весьма затрудняют контроль над выполнением этих делегированных функций – по крайней мере, пока не сформировались институты региональных и/или глобального гражданского общества. В-восьмых, глобальная тенденция реформирования государственной службы (сокращение многочисленных аппаратов, превращение ее в эффективную сервисную структуру) ведет к уменьшению доли ресурсов, находившихся раньше под контролем государственного аппарата. Все эти тенденции, свидетельствующие о

Еще про Тора:  Воспоминания летчика, полковника ЧУПИНА Александра Ивановича

том, что в конце ХХ столетия начался процесс формирования нового идеала государственности, позволяют раскрыть взаимно усиливающийся эффект двух проблем – эрозии государственного суверенитета и потери идентичности.

Действительно, строительство государства-нации по классическому образцу, выглядит анахронизмом в эпоху глобализации, а гражданское общество как основа национальной идентичности все больше обретает черты космополитического гражданского общества. На глобальных рынках ведущую роль играют не государства-нации с их национальными рынками, а транснациональные корпорации. Новые черты глобальной цивилизации меняют систему ценностных ориентаций, которая, по логике вещей, должна определять цели развития стран СНГ. Как молодые государства СНГ могут адаптироваться к этим новейшим глобальным тенденциям, порожденным неолиберальной революцией? Глобальные механизмы гомогенизации навязывают им либеральные режимы. Но либеральный режим, лишенный опоры в виде зрелого гражданского общества и вынужденный маневрировать между “ловушками” авторитаризма и анархизма16, все время опасаясь притаившегося “зверя” тоталитаризма.

И последний, пространственный параметр, по которому постсоветские элиты могли бы идентифицировать себя с вновь возникшими независимыми государствами, – территория. Но и здесь нас

” 17

подстерегают дилеммы кризиса цивилизационной идентичности17: привычные цивилизационные ориентиры геополитической карты мира (Восток-Запад, Север-Юг, Европа-Азия), дополненные

противопоставлением “цивилизаций Суши” и “цивилизаций Моря”, задают для политических элит на меняющемся восточноевропейском пространстве новые загадки, искушения и вызовы. Действительно, страны, составляющие колыбель и ядро Центральной цивилизации (США, Великобритания), без сомнения следует отнести к морским державам Запада, а по своему экономическому и военно-технологическому потенциалу они олицетворяют могущественный и процветающий Север. Чтобы попасть в число избранных, необходимо идентифицироваться по соответствующим признакам: так, Япония,

16 См.: Михайлов А.П. Моделирование российской власти // Социс. – М., 2001. – N 5. – С.12-20.

17 См.: Яцько А. За алгоритмами суши i моря // Политика i час. – Кш’в, 2000. – N 1112. – С. 50-59.

географически находясь на Востоке, цивилизационно “мигрировала” на Запад. Россия же по всем цивилизационным параметрам, за исключением своего статуса индустриальной державы Севера, относится к периферии складывающейся глобальной цивилизации. Распад СССР привел к тому, что цивилизационная граница “Восток-Запад”, определявшаяся как граница между миром социализма и капитализма, трансформировалась в подвижную геополитическую линию, своеобразную карту, разыгрываемую державами НАТО, бывшими социалистическими странами и советскими республиками. В связи с этим перед Россией, оказавшейся “на цивилизационном стыке” Европы и Азии, со всей остротой встала “проблема с цивилизационной самоидентификацией”18.

Но есть ли шанс у Украины, сохранив свою независимость и целостность, сыграть, как считает украинский политолог А.Яцько, роль своеобразного буфера между оставшимися на вторых ролях “державами Суши”, Германией и Россией, пользуясь покровительством США? Или Украина же будет поделена Россией, Германией (Польшей) и Турцией? Эти геополитические экзерсисы А.Яцько, как и его российского протагониста А.Г.Дугина, свидетельствуют об одном: у каждого, кто пытается самоопределиться в ситуации “цивилизационного сдвига”, на выбор оказывается множество “прошлых” и “будущих”, что делает проблему определения с собственным “настоящим” мучительно неразрешимой. И одна, даже самая изощренно прописанная геополитическая рамка не может дать нам гарантию правильности осуществленного геостратегического выбора.

Было ли решение о роспуске СССР, принятое в Беловежской пуще, взвешенным с геостратегической точки зрения? Ведь смена системы цивилизационных координат (Восток-Запад) для народов бывшего Советского Союза, как выяснилось десятилетие спустя, чревата “миграцией” с Севера на Юг по целому ряду цивилизационных показателей. Те цивилизационные рамки, которые могли бы стать естественной идентификационной основой для граждан вновь возникших стран, существенным образом трансформировались за последние годы. Так стало ли исчезновение СССР с политической карты разрешением назревшего цивилизационного кризиса или его дальнейшим углублением? Именно политические элиты трех стран

18 Рудницкий А.Ю. Контуры новой политики // Внешняя политика современной России. – М., 2000. – С. 13.

“славянского треугольника”, легитимировавших роспуск СССР, несут моральную ответственность за ответ на этот вопрос.

“Заклятие” Беловежской пущи

С распадом СССР жители стран СНГ оказались вовлечены в два взаимоисключающих процесса: 1) деинституционализация прежней системы цивилизационных координат (СССР, социалистическая система, советский народ); 2) консолидация в рамках собственных государств (и, возможно, СНГ в целом), чей процесс институционализации еще не завершился. Поэтому отношение к распаду СССР – “лакмусовая бумага” для кризиса идентичности. В связи с этим можно сформулировать такие принципиальные позиции по вопросу о распаде Советского Союза и решениям, принятым в Беловежской пуще в декабре 1991 г. лидерами России, Украины и Белоруссии.

Позиция 1: СССР был распущен по ошибке, и чем быстрее мы ее исправим, тем лучше будет для наших народов. Позиция 2: СССР -тюрьма, из которой удалось вырваться на волю, и возвращаться обратно, в неволю, не следует ни при каких обстоятельствах! Позиция 3: СССР оказался нежизнеспособной, исторически отжившей формой интеграции, поэтому необходимо искать новые (или хорошо забытые старые) основания для объединения. Позиция 4 (выкристаллизовывается в последнее время): на пространствах бывшего СССР возникают самые различные межгосударственные объединения, так как новая регионализация носит многомерный характер. Для первой позиции вопрос о цивилизационной рамке решается автоматически -восстановление порушенных основ социалистической цивилизации. Вторая позиция усиленно ищет аргументы, подтверждающие глубину цивилизационных различий, нередко издревле разделяющих народы бывшего СССР. Третья позиция, напротив, пытается отыскать в истории или современности иные основания для воссоздания на базе СНГ нового – конфедеративного или федеративного – образования. Наконец, четвертая позиция указывает на реальные процессы многомерной регионализации, уже сейчас разворачивающейся в рамках СНГ, и подчеркивает принципиальный полиморфизм возможной новой интеграции народов бывшего СССР.

За каждой из этих позиций обнаруживаются самые различные цивилизационные рамки, в которых может осмысляться сложившаяся кризисная ситуация. Если обратиться к дискуссиям по поводу ситуации в

восточноевропейском регионе, то можно выделить следующие типы цивилизационной идентичности:

• этническая идентичность, восходящая к миру Древней (Киевской) Руси, – потомки восточных славян составляют большинство жителей России, Украины и Белоруссии;

• конфессиональная идентичность (помимо Украины, где нет единственной “полуофициальной” православной церкви, как в России и Белоруссии; однако все три страны в настоящее время относятся к числу многоконфессиональных);

• имперская идентичность российской цивилизации весьма болезненно воспринимается, особенно на Украине;

• социалистическая идентичность находится в поиске альтернатив после тяжелейших поражений мира социализма в конце ХХ в.;

• европейская идентичность (в настоящее время обеспечивается членством в общеевропейских институтах);

• евразийская идентичность.

Идентификация с европейской цивилизацией, на первый взгляд, открывает прямой путь в глобальную цивилизацию. И форматы идентификации с европейской цивилизацией известны. Более того, в соответствии с ними устроены многие институты СНГ. Но насколько эффективно функционируют эти заимствованные социальные институты? Процесс адаптации новых институциональных систем в практику общественной жизни стран СНГ носит непростой характер. Кроме того, концепция “Европа от Лиссабона до Владивостока” с точки зрения ряда ключевых европейских институтов (в первую очередь -НАТО) выглядит нежизнеспособной. Поэтому вопрос о легитимности “европейского пути” разрешения кризиса цивилизационной идентичности остается для России открытым. Опыт последних десятилетий ХХ века убеждает, что есть и альтернативные варианты (Япония, “восточноазиатские тигры”). Но доступны ли бывшим советским республикам эти альтернативные типы цивилизационной идентичности? И в чем существо цивилизационной идентичности становящейся глобальной суперцивилизации, если она устроена на принципах мультикультурализма?

Итак, трансформационный кризис, которой переживают страны “славянского треугольника”, можно рассматривать как многомерный кризис институциональных систем – затягивание процессов делегитимации старых институтов и легитимации новых. Как следствие

возникает ситуация “институционального вакуума”, которая порождает на поведенческом уровне феномены социальной аномии, а на структурном – различные дисфункции социальной системы.

В связи с этим можно говорить о четырех парадигмах управления кризисными ситуациями в социуме. Эти парадигмы сфокусированы на указанных уровнях проявления кризиса институциональных систем:

• парадигма конфликтующих структур (предупреждение и/или урегулирование открытого столкновения конфликтующих структур);

• механизмическая парадигма (замена или переналадка расстроенного механизма функционирования линейной равновесной системы);

• организмическая парадигма (целенаправленный переход от одной фазы эволюции линейной, динамически равновесной системы к другой ее фазе);

• коэволюционная парадигма (обеспечение направленной совместной трансформации – коэволюции – в точках бифуркации нелинейных, динамически неравновесных систем, имеющих фрактальную структуру).

В рамках парадигмы конфликтующих структур в СНГ, опираясь на 4 раздел его Устава, созданы достаточно эффективные инструменты и накоплен позитивный опыт разрешения кризисов19. Однако попытки осмыслить трансформационный кризис в рамках механизмической парадигмы дают многозначные результаты. Какого сорта модернизацию переживают бывшие советские республики, которые в различной степени уже оказались затронутыми социалистической модернизацией в ХХ столетии? Постмодернизацию? Ретромодернизацию? Резкое сокращение научно-технического потенциала позволяет, скорее, говорить о демодернизации, а неэффективность многих рыночных преобразований -о квази- или псевдомодернизации. Вопрос о правомерности применения любой из этих квалификаций к процессам кризисного развития, в различной степени выраженности наблюдавшегося и в странах “славянского треугольника”, сам по себе служит симптомом кризиса цивилизационной идентичности: где та объективная “цивилизационная мерка” модернизации для достаточно развитых бывших советских республик – России, Украины и Белоруссии?

19 Кадымов Г.Г. Россия и урегулирование конфликтов в СНГ // Внешняя политика России. – М., 2000. – С. 26-47.

Понимание глобализации как волнового цивилизационного процесса дает возможность по-новому взглянуть на кризис цивилизационной идентичности, который переживают народы бывшего СССР. Крушение СССР стало точкой бифуркации в трансформации биполярной мировой системы в многозначную, и в этой ситуации параллельно развиваются две конкурирующих тенденции: становление (1) однополярной и (2) многополярной глобальной системы. Россия как правопреемница Советского Союза, по оценке Т.А.Алексеевой, оказалась к середине 90-х годов на распутье: 1) либо технический прорыв и динамичное экономическое возрождение возвращают Россию в ряд наиболее развитых стран и позволяют ей обрести статус великой державы, обладающей высоким уровнем ответственности в условиях нового мирового порядка; 2) либо кризис становится хроническим, страна быстро деградирует и превращается в полуколонию, сырьевой придаток высокоразвитого Запада; 3) либо состояние переходности, альтернативности затягивается, российская политика становится двойственной, непоследовательной и противоречивой20. Первый вариант остается для России пока недостижимой мечтой, и последние годы прошли в колебаниях между вторым и третьим вариантами, что само по себе является выражением отмеченных выше глобальных тенденций. Кризис цивилизационной идентичности России, вызванный формированием либеральной суперцивилизации, по мнению В.В.Ильина и А.С.Ахиезера, лишь обнажил лиминальный характер России: которое

столетие она не может завершить переход от традиционной к

21

инновационной цивилизации21.

Но насколько далеко продвинулась Россия по этому параметру к идеалу инновационной цивилизации? Воспользуемся привычной классификацией, предложенной мир-системным подходом: “центр-полупериферия-периферия”. Но в качестве критериев возьмем такие параметры, как инновационный потенциал и источники вызовов, стимулирующих разнообразные нововведения. В связи с этим каждая страна может быть отнесена к одному из четырех кластеров:

• центр формирующейся инновационной суперцивилизации (полностью контекстно-свободные цивилизации, имеющие главным

20 Алексеева Т. После “холодной войны”: поиск новой парадигмы // Pro et contra. -М., 1997. – Т. 2, № 3. – 60.

21 Ильин В.В., Ахиезер А.С. Российская цивилизация: содержание, границы, возможности. – М., 2000. – С. 24

образом внутренние источники вызовов для развития и самодостаточный инновационный потенциал);

• полупериферия-1 (частично контекстно-свободные цивилизации, чье развитие в равной степени инициируется как внутренними, так и внешними вызовами, но инновационный потенциал по преимуществу заимствуется извне);

• полупериферия-11 (частично контекстно-связанные цивилизации, чей небольшой собственный инновационный потенциал не позволяет адекватно отвечать на вызовы внешней среды, которые превалируют над вызовами внутренней среды);

• периферия (полностью контекстно-связанные цивилизации, развитие которых определяется вызовами внешней среды и заимствуемым извне инновационным потенциалом).

Глобализация, формирование глобальных рынков делают весьма относительными критерии “внутреннее-внешнее” в вопросе об источниках вызовов и инновационном потенциале. Интернационализация капитала побуждает применять такие синтетические показатели, как доля прямых иностранных инвестиций (ПИИ) в экономику страны и доля транснациональных и национальных корпораций на глобальных рынках, особенно на рынках научно-технических нововведений. Масштабы ПИИ указывают на привлекательность (наличие внутренних стимулов для развития) национальной экономики; другой ключевой показатель – права интеллектуальной собственности (патенты, авторские права, бренды), официально защищенные национальным законодательством, -свидетельствуют о национальном инновационном потенциале.

По всем перечисленным показателям (то есть степени интегрированности в глобальную экономику), Россия может быть отнесена к странам, находящимся в кластере “полупериферия-11”. Но насколько объективны эти показатели для стран, где доминирует теневая экономика? Ведь если по такому показателю, как ПИИ в России, в числе лидеров оказывается Кипр, то это лишь симптом неразвитости институциональной системы российской экономики, что побуждает отечественных предпринимателей – через зарубежные оффшорные зоны – защищать собственные инвестиции.

Если же тезис о многополярности мира призван законсервировать эту неинтегрированность локальной российской цивилизации в глобальную суперцивилизацию, то у России в настоящее

время шансы стать ядром одной из основных макроцивилизаций22, вокруг которых складывается триадическая структура (ЕС-НАФТА-АТЭС) нового мирового порядка, представляются минимальными. С этой точки зрения Украина и Белоруссия, как и другие бывшие братские союзные республики, составившие “ближнее зарубежье” Российской Федерации, попадают в число народов Великого Лимитрофа23, чей межцивилизационный статус, о котором пишет В.Л.Цымбурский, требует уточнения, учитывая неопределенность цивилизационного статуса самой России в настоящее время. Действительно, можно ли Российскую Федерацию рассматривать как локальную цивилизацию? Или это самый крупный фрагмент распавшейся Российской империи, которая завершила свой цивилизационный цикл? Если эти версии правдоподобны, то межцивилизационность народов Великого Лимитрофа получает не столько пространственную, сколько временную окраску: перед ними выбор между российской “цивилизацией прошлого”, исчерпавшей свой потенциал (“постцивилизацией”, по В.Л.Цымбурскому), и макроцивилизациями, образующими ядро трехполярного мира. Именно такая конструкция мира, судя по всему, формируется в начале нового тысячелетия. Но в рамках этой глобальной структуры страны “славянского треугольника” оказались к концу ХХ столетия в лиминальном хронотопе. Причина – катастрофа, которую пережил “российский империум” на рубеже 80-90-х годов ушедшего века.

Эндогенные факторы этой катастрофы обусловлены циклической природой эволюции цивилизации. Крушение Советского Союза в контексте цивилизационного процесса анализировать особенно сложно, поскольку эта исчезнувшая с политической карты мира сверхдержава занимает особое место на “карте” известных в истории человечества цивилизаций. И дело не только в ее масштабе: в периоды своего расцвета эта цивилизация контролировала треть населения Земли. Эта цивилизация – своего рода “двойная звезда”.

Социалистическая цивилизация потерпела на рубеже 80-90-х гг. ряд тяжелейших поражений. В результате исчез “социалистический лагерь” как военно-политическая система многосторонних и

22 См.: Неклесса А. “Третий Рим” или “третий мир”: глобальные сдвиги и национальная стратегия России // Восток. – М., 1995. – № 1. – С. 9.

23 Цымбурский В. Народы между цивилизациями // Pro et contra. – М., 1997. – Т. 2, № 3. – С. 154-184.

двухсторонних соглашений, составлявших правовую и политическую основу блока социалистических государств, который противостоял всему остальному миру. Главный удар – распад в 1991 г. колыбели этой цивилизации, СССР. Не будем обсуждать здесь перспективы социалистической цивилизации в связи с этим событием. Самая главная черта социалистической цивилизации – примат коллективистских ценностей, огромная роль государства в общественной жизни, идеологическое манипулирование массовым сознанием. Если социалистическая цивилизация первоначально складывалась как интернациональная общность народов, освободившихся от власти капитала, то в годы второй мировой войны сталинский режим вынужден был возродить традиции российской цивилизации (опора на гонимую православную церковь, обращение к патриотическим традициям и т.п.).

Этот симбиоз социалистической и российской цивилизации стал возможен в силу того, что кризис, который переживала вошедшая в фазу надлома российская цивилизация с середины XIX, разрешился в ходе трех революций и гражданской войны созданием универсального государства, претендующего на всемирную миссию и использующего ее в качестве наднационального интегрирующего центра власти. Таким государством и стал СССР, в чьем имени нашла отражение сущность универсального государства. Универсальное государство, согласно английскому культурологу и историку А.Тойнби, представляет собой парадоксальное явление. Для адептов универсального государства оно представляется “вечным”, заключающим “цель исторического прогресса”, а наблюдателям извне – нетворческим, эфемерным, находящимся в состоянии агонии. Поэтому крушение универсального государства СССР, тем более без крупных потрясений, вызванных внешними причинами, воспринимается изнутри как внезапная катастрофа, трагедия (отсюда – кризис массового “социалистического сознания”), а извне – закономерным распадом искусственно сшитой “империи зла” (кризис империи). Таким образом, распад СССР, если рассматривать его как преемника Российской империи, предстает как очередная фаза кризиса российской цивилизации, а именно: кризиса универсального государства, политическую основу которого составлял режим идеократии (идеология – основной инструмент власти для правящей элиты). В социокультурном плане этот кризис связан с эрозией симбиотической организационной культуры (“социалистическая органическая” и “идеократическая” бюрократическая организационные

культуры) советского общества, и анализировать этот кризис следует в двух аспектах.

С точки зрения приверженцев универсального (“советского”) государства речь идет о кризисе идеологии марксизма-ленинизма. И этот кризис предстает как результат “идеологической диверсии”, осуществленной в целях смены властвующей элиты в Центре (замена под либеральными лозунгами старого поколения партократов более молодыми, “вторым эшелоном”). На местах, в республиках, эта замена происходила под лозунгами национального возрождения. И в условиях переходного периода, сопровождавшегося определенной деконцентрацией власти, этот циклический кризис, связанный со сменой поколений властвующей элиты, спровоцировал на местах серию межнациональных конфликтов. Ослабление идеологического контроля и эрозия социалистических ценностей создали ситуацию “идеологического вакуума”, который быстро стал заполняться репрессированными стереотипами коллективистского сознания – религиозными, националистическими, а иногда просто криминальными. Это был способ реанимации идеократических структур путем обновления идейного материала без существенного изменения самих форм правления (хотя при этом нередко использовались в целях социальной мимикрии атрибуты демократии). Такой консервативный вариант разрешения “кризиса поколений” властвующей элиты вполне устраивал и аппаратные структуры, легко регенерировавшиеся после очередной реорганизации.

Из внешней позиции, столь неприемлемой для приверженцев универсального государства, СССР, ответ на этот вопрос может быть однозначным: “империю зла” постиг закономерный финал. “Кризис империи”, завершившийся распадом СССР, однако имеет двойственное содержание. Речь должна идти не только о кризисе советского (универсального) государства, окружившего себя системой союзников-сателлитов, но и о новой фазе кризиса Российской империи, поскольку именно в таком качестве воспринимается Россия многими народами, оказавшимися в рамках бывшего Советского Союза. Эволюция советской государственности, следовательно, выступает как последняя фаза из имевшихся в истории фаз эволюции Российской империи. И именно преемственность имперской политики России Советским Союзом стала, в конечном счете, камнем преткновения для большинства адептов идеи пролетарского интернационализма, на которой базировалась концепция универсального государства советского типа.

Еще про Тора:  Оберег: Рарог (сокол) – купить онлайн на Ярмарке Мастеров – NAO1MRU | Оберег, Севастополь

Крушением Советского Союза завершился цикл жизни Российской империи. Отказ же от социализма, по сути дела, означал, что предложенный большевиками в 1917 г. выход из кризиса, переживавшегося Российской империей, оказался, несмотря на продолжавшийся семь десятилетий социальный эксперимент, бесперспективным вариантом развития. “Путь в светлое будущее”, которым оправдывалось существование советского государства, оказался иллюзией. Признать этот факт для приверженцев социалистического выбора равносильно моральному самоубийству. Признание очевидного из внешней позиции факта относительно имперской сущности советского государства подрывает идеологические основы антиимпериалистической политики, вокруг которой консолидировались не только страны социализма, но и широкие угнетенные слои населения в освободившихся и капиталистических странах.

Что в этом случае могло бы стать интегративной основой для сохранения Советского Союза? Можно ли было предотвратить начавшийся социальный распад универсального государства, СССР? В ситуации подобного цивилизационного кризиса в принципе возможны четыре стратегии поведения (эти типы реакций на происшедший надлом цивилизации выделены А.Тойнби24). Первая – футуристическая -предполагала, по сути, продолжение поисков “путей в светлое будущее” (с возможной заменой идеалов). Вторая – архаистская – предусматривала возвращение к отвергнутым (или забытым) традиционным ценностям. Третья – дистанцирование от разверзшегося социального хаоса (начиная от стоического восприятия ситуации и религиозной аскезы до эмиграции, в т.ч. “внутренней”). Четвертая – духовного преображения -основывается на покаянии и стремлении изменить себя и окружающий мир.

Первые две стратегии почти неизбежно связаны с насильственной попыткой изменить течение времени: повернуть его вспять или, напротив, ускорить. Обе они утопичны и поэтому обречены на неудачу. Третья стратегия, независимо от того, в каких формах она реализуется, характеризуется пассивным восприятием социальных процессов, ориентирована, по сути дела, на духовное самосохранение, а не на спасение универсального государства. И лишь четвертая стратегия дает надежду на духовное возрождение этноса, дальнейшее развитие цивилизации. Каждая из этих стратегий предполагает свои способы

24 См.: Тойнби А.Дж. Постижение истории: Пер. с англ.. – М., 1991. – С. 335-483.

консолидации общества, но только четвертая созидает новый интегративный потенциал для преодоления кризиса, позволяет полнокровно включиться в современный цивилизационный процесс. Вся история перестройки была последовательной реализацией первой стратегии (очередное обещание КПСС к 2000 г. достичь потенциала США начала 80-х гг. за счет “ускорения”), второй стратегии (от разговоров про “исправленный” социализм в духе НЭПа до благолепного ожидания восстановления патриархального уклада, готовности жизнь положить за “веру, царя и отечество”) и третьей стратегии (вслед за всплеском социальной и политической активности 1988-1993 гг. растет чувство отчуждения от политики, усиливаются религиозные настроения).

С точки зрения происходящего цивилизационного сдвига ответ на этот вопрос следует искать в области культурологического анализа становления форм организационной культуры, альтернативных органической и бюрократической. И если основное содержание цивилизационного сдвига усматривать в процессах развития предпринимательской и партиципаторной организационной культуры, то многие десятилетия в СССР даже зачатки этих культурных форм старательно искоренялись. Ставка на ускоренное прохождение исторического пути Запада в настоящее время предполагает быструю “диффузную интеграцию” (расщепление бывшего Советского Союза на комплекс способных к самоорганизации экономических регионов и секторов, каждый из которых решает проблему интеграции своим самобытным путем) стран бывшего социалистического лагеря в складывающуюся структуру глобальной цивилизации. Таким образом, тенденция к реинтеграции республик бывшего СССР на традиционалистской основе (неважно – патриархальной или социалистической) объективно является тормозом на пути реализации стратегии “диффузной интеграции”. Любые же попытки реставрировать в России прежние уклады создают реальную опасность, что динамика цивилизационного процесса примет иную направленность, нежели складывание глобальной суперцивилизации.

Поэтому вопрос о цивилизационной идентичности России и бывших советских республик обретает глобальное измерение. Кризис цивилизационной идентичности, таким образом, получил в рамках социалистической цивилизации лишь временное и частичное разрешение. Российская цивилизация в институциональной форме “империума” не имеет в настоящее время внутреннего потенциала (так называемой русской идеи) для разрешения этого кризиса. Мессианские

идеи (“Третьего Рима”, либо мировой пролетарской революции), которые легли в основу идеологии универсальных государств, стимулировавших первое и второе издание российской империи, на культурном горизонте пока не наблюдаются. Волны глобализации как современные формы цивилизационного процесса имеют множественную природу (волны демократизации, волны технологических переворотов), а разнонаправленность мировых и российских цивилизационных процессов в настоящее время затрудняет поиск цивилизационной идентичности Россией25.

Стратегии_разрешения_кризиса_цивилизационной

идентичности, или Как трансформировать СНГ в Содружество партнерских государств?

К концу ХХ века глобальный кризис цивилизационный идентичности нашел свое выражение в четырех рамочных сценариях -идеологических представлениях о наиболее вероятных трендах разрешения ситуации глобальной неопределенности:

• Сценарий “столкновения цивилизаций” (С.П.Хантингтон) – тенденция глобализации заменяется контртенденцией разлома глобальной цивилизации: конфронтация цивилизационных “очагов” в борьбе за выживание этносов, в первую очередь, исламского – с христианским и, возможно, с буддистски-синтоистским;

• Сценарий “конца истории” (Ф.Фукуяма) -торжество либеральных и демократических ценностей Центральной цивилизации, формирование глобальной цивилизации на основе базовых (“универсальных”) норм Запада с терпимостью и открытостью к другим “невраждебным” культурам; сложившийся “треугольник сил” “Северная Америка – Европейское сообщество – Восточная Азия” должен поддерживать динамическое равновесие в глобальном мире, где главный регулятор – глобальный рынок; “Большая восьмерка” наряду с ВТО, ВБ, МВФ, институтами ООН играют роль органов глобального управления (global governance);

• Сценарий “макдональдизации” (Дж.Ритцер) -сочетание тенденций “вестернизации” и “американизации”, однополярный мир с США в роли гегемона (иерархическая рыночная

‘ См.: Сухарев Ю.А. Указ. соч., с. 119.

мир-система); в случае ослабления США – борьба за гегемонию, так как по прогнозам на 2020 г. лидировать должен Китай;

• Сценарий “третьего пути” (ведущий идейный лидер – Э.Гидденс) – попытки реализовать альтернативные варианты модернизации на основе локальных цивилизационных проектов либо устранив крайности либерального и социалистического пути модернизации; варианты поиска социалистического, точнее социал-демократического пути глобализации – с обязательным сохранением определенных социальных гарантий со стороны государства.

Каждому из рамочных сценариев соответствует своя стратегия преодоления кризиса цивилизационной идентичности, предполагающая запуск процессов социализации и ресоциализации. Сценарию “столкновение цивилизаций” – стратегия “негативного экстернализма”: идентичность устанавливается по принципу “мы не такие, как вы”. Интеллектуальные элиты молодых независимых государств, столкнувшись с кризисом цивилизационной идентичности, как правило, обращаются к историческим корням. Но “тени забытых предков” позволяют пролить свет на единственный вопрос: “Кто виноват?” Многовековое противостояние восточнославянского этноса, православных народов или приверженцев социалистических идей с капиталистической западно-христианской цивилизацией объясняет крушение СССР, да и продолжающийся цивилизационный разрыв с Европой. Однако обращение к историческим истокам в поиске цивилизационной идентичности в современной ситуации не обеспечивает консолидации народов Белоруссии, России и Украины. В “славянском треугольнике” СНГ идет поиск противопоставляющих эти страны друг другу идентичностей. Белоруссия, в отличие от России и Украины, сохраняет во многом социалистическую идентичность; Украина себя в отличие от России осознает как “чисто” европейскую, а не евроазиатскую страну, в которой роль парламента более значительна и гарантии демократических свобод сильнее, чем в Беларуси и России; Россия же демонстрирует существенное продвижение по пути рыночных реформ, в отличие от братских восточнославянских народов.

Соответственно, можно выделить следующие оппозиционные линии (“линии разлома”), которые зреют в “славянском треугольнике”:

• Россия и Украина значительно обошли Белоруссию по части политических реформ, что придает последней статус “политического изгоя” в глазах мировой общественности;

• Украина и Белоруссия как подлинно европейские страны, в отличие от России, не очень спешат с непопулярными экономическими реформами, ожидая особого подхода со стороны ЕС;

• Россия и Белоруссия делают существенные шаги по интеграции в рамках союзного государства, а Украина предпочитает идти путем независимости.

Сценарию “конец истории” соответствует стратегия “негативного интернализма”: новая цивилизационная идентичность формируется в процессе ресоциализации на основе признания собственной ответственности за существующий цивилизационный разрыв. Неудачи с проектами модернизации объясняются спецификой культурных корней, обусловливающих социальную патологию российской цивилизации26, а цивилизационная неоднородность населения Украины воспринимается многими как препятствие к национальной консолидации.

Сценарий “макдональдизации” предполагает, что народы стран “славянского треугольника” сумеют реализовать стратегию “позитивной идентичности”: приобрести конкурентные преимущества, которые дадут возможность войти в число государств, относящихся к центру современной инновационной цивилизации. Но каковы должны быть процессы ресоциализации, обеспечивающие обретение этих конкурентных преимуществ?

Наконец сценарий “третьего пути” открывает перспективы реализации стратегии “наведения мостов” – между либеральным капитализмом и достижениями социализма, между Востоком и Западом, между Европой и Азией. Геополитическое положение стран СНГ делает их естественными “мостами” между двумя становящимися глобальными макрорегионами – ЕС и АТЭС. Украина и Беларусь уже сейчас претендуют на роль своеобразного “моста” между Россией и ЕС. Учитывая многообразие открывающихся возможностей, особую остроту приобретает вопрос об институциональных формах государственности, которые должны получить страны “славянского треугольника”, если они претендуют на реализацию стратегии “наведения мостов”. Можно ли превратить лиминальный статус этих стран из минуса в плюс?

26См.: Ильин В.В., Ахиезер А.С. Российская цивилизация: содержание, границы, возможности. – С. 159-236.

Опыт прошедшего десятилетия убеждает, что стратегии установления негативной идентичности (стратагемы “каждый умирает в одиночку” и “против кого дружим?”) мало продуктивны с точки зрения повышения конкурентоспособности стран СНГ. Инновационный потенциал растрачивается впустую, а не наращивается. Это связано с тем, что в своих стратегических расчетах политические элиты стран СНГ практически не учитывают принципиально иную природу складывающейся суперцивилизации: она не конфессиональная, а профессиональная по своей социальной и культурной идентичности. Последние десятилетия ХХ столетия прошли под знаком самых различных революций – научно-технической, демократической, неолиберальной, информационной, сексуальной и т.п. Их кумулятивный эффект британский социальный историк Г.Перкин27 обнаружил в профессиональной революции, которая, по его оценке, ведет к формированию в глобальном масштабе профессионального общества. Это третья социальная революция – после неолитической и индустриальной, – имеющая глобальные последствия. Можно предположить, что именно вызовы этой профессиональной революции оказались фатальными для СССР. Дефицит профессионализма – такова главная причина его крушения, поскольку этот “сорт” дефицита сделал социалистический строй в СССР в принципе неконкурентоспособным с новейшим так называемым постиндустриальным изданием капитализма, где главными становятся инвестиции в человеческий капитал.

Поэтому государства СНГ, столкнувшись с кризисом цивилизационной идентичности, вынуждены ценой многолетних проб и ошибок ликвидировать дефицит профессионализма – в первую очередь в сфере государственного управления28. Образовательная и кадровая революция, которая должна в первую очередь охватить правящие элиты, – единственное средство преодолеть “цивилизационный разрыв” и на практике реализовать стратегию “наведения мостов”. На языке моделей современных государств этот разрыв можно охарактеризовать следующим образом.

27 См.: Perkin G. The third revolution: Professional society in international perspective. –

L., 1996.

28 См.: Малиновский П.В. Российская государственная служба: дефицит профессионализма // Управление персоналом. – М., 1999. – № 4. – С. 22-27.

К концу ХХ века сложилось четыре основных модели государства, каждая их которых предполагает свою систему государственного управления и коренится в соответствующем культурном архетипе:

• военно-мобилизационная (крепость, машина по мобилизации ресурсов для одержания победы над внутренними и внешними врагами) – культурный архетип конфронтации;

• патерналисткая (семья, которая занимается заботой о своих гражданах, поданных) – культурный архетип консолидации;

• неолиберальная (корпорация, действующая на рынках наряду с другими субъектами) – культурный архетип конкуренции;

• партнерская (система сдержек и противовесов) -культурный архетип кооперации.

Следует подчеркнуть, что в наследие от СССР странам СНГ остались укорененными в практике государственного управления две модели – военно-мобилизационная и патерналистская. Однако анализ глобальной ситуации показывает, что этих моделей для обеспечения конкурентоспособности стран СНГ явно не достаточно. Об этом свидетельствуют существующие глобальные угрозы. Так, К.Валаскакис29 выделил восемь базовых глобальных сценариев:

Благоприятные для неолиберальной экономики –

1. Сценарий гиперконкуренции (“рынокрешает все”).

2. Сценарий глобального управления (глобальные институты создают успешную систему управления).

3. Сценарий регионального управления (глобальные проблемы в основном решаются на уровне макрорегионов).

Патологические сценарии –

4. Сценарий реанимации тоталитарных режимов (в первую очередь, в бывших социалистических странах).

5. Сценарий возрождения национализма (государств-наций).

6. Сценарий обострения классовой борьбы.

7. Сценарий подъема религиозного фундаментализма.

8. Сценарий развязывания гражданских и международных

29 Valaskakis К. Mondialisation et gouvernance // Futuribles. -P., 1998. – № 230. – P. 5 ■

28.

войн.

Последние годы ясно показали, что практически все эти сценарии в той или иной степени реализовались – в глобальных, региональных или локальных вариантах. Поэтому жизнеспособность стран СНГ зависит от того, сумеют ли они быть готовыми к возможным угрозам собственной безопасности, а значит иметь … все четыре модели государства. Об этом свидетельствует конфигурация перечисленных сценариев и моделей государств (см. рис. 4). Однако ресурсов отдельно взятого государства для этого заведомо

Рис. 2

Степень концентрации власти

Военно-

Уровень ответственности перед гражданами

не хватит. Учитывая, что Россия после прихода к власти В.В.Путина целенаправленно реализует программу создания неолиберального государства, а Украина и Беларусь по преимуществу реализуют модель патерналистского государства, объединение их усилий выглядит как естественное условие обеспечения региональной безопасности. Причем именно межгосударственные объединения, возникающие в рамках СНГ, могут рассматриваться как политические, экономические и культурные пространства для освоения модели партнерского государства. Именно эта модель государства может рассматриваться как “ядерная” для формирования государств-регионов.

Если воспользоваться фреймом “новая регионализация”30, то можно задать принципиально иное видение региональной ситуации, сложившейся на просторах Восточной Европы. В чем состоит уже упомянутая нами разнонаправленность цивилизационных процессов, идущих на постсоветском пространстве и в Европе или Северной Америке? В условиях формирования новых государств- регионов (ЕС, НАФТА) СССР как государство-регион, ускоренными темпами воссозданный на пространстве Российской империи, наоборот, распался. И процесс декомпозиции этого государственного образования – уже в рамках СНГ – продолжается.

Уровни декомпозиции государства-региона СССР:

1. Распад СССР как единого государства-региона. СНГ в качестве формы урегулирования отношений между административными субрегионами – союзными республиками (за исключением государств Балтии) – в период становления новых национальных государств.

2. Устранение с исторической сцены КПСС как суррогата регионального политического сообщества. Диверсификация репертуара политических элит (до Перестройки легализованными были элиты, относящиеся к партократии, бюрократии, идеократии, автократии, геронтократии, этнократии, теократии и технократии) и дальнейшее нарастание гетерогенности “политического ландшафта”.

3. Сегментация и трансформация многонационального советского общества как регионального общества (вместо транснационального гражданского общества – советский народ как суперэтнос), являвшегося ядром социалистической цивилизации, в

30 cm.: Regions, globalization, and the knowledge-based economy / Ed. By Dunning J.H. – Oxford, 2000.

совокупность региональных комплексов. Сегментация по административным основаниям, в том числе и в России, в некоторых национальных автономиях, идет по модели строительства национального государства (суверенизация) и самостоятельной национальной экономики.

4. Единый народнохозяйственный и военно-политический региональный комплекс СССР расщепляется на множество новых субрегиональных комплексов. Некоторые из них становятся ареной ожесточенной (в том числе и вооруженной) борьбы.

5. Территориальная декомпозиция СССР как региональной территории “ядра” социалистической цивилизации превращает это пространство в арену регионального передела -интеграция в Европейский макрорегион формирование Евроазийского макрорегиона. Перед этой дилеммой оказались страны “славянского треугольника” СНГ .

Гиперполитизация региональной ситуации в Восточной Европе связана именно с этим переделом границ региона. Изменение стратегии поведения политических и экономических элит (политического сообщества) стран СНГ открывает перспективу формирования самых различных регионов (от экономических микрорегиональных комплексов до макрорегиона “русский мир”). Собственно, этот процесс уже идет на постсоветском пространстве. Весь вопрос в том, чтобы его сделать взаимовыгодным для всех сторон, чтобы остановить процесс декомпозиции.

Какова может стать конкретная конфигурация новых государств-регионов на постсоветском пространстве во многом зависит от того, какие именно формы примут процессы регионализации. Будут ли доминировать процессы экономической глобализации – и тогда основной единицей станут экономические инфрарегионы (трансграничные экономические зоны); если процессы политической глобализации -политические субрегионы (военно-политические блоки); если процессы культурной глобализации – культурные интрарегионы (образовательные и культурные межгосударственные и неправительственные структуры). Но без согласованной региональной политики стран СНГ управлять этими глобальными процессами-тенденциями (глобализация, фрагмеграция, глокализация и локализация) невозможно. Поэтому жизнеспособной ядерной моделью государств-регионов может быть только партнерское государство.

И освоение этой новой для бывших советских республик институциональной формы оказывается ключевым направлением реализации стратегии совместного развития, которое способно разрешить кризис самоопределения стран-членов СНГ в рамках коэволюционной парадигмы. СНГ – пространство созидания различных региональных форм институционализации партнерских государств. Такие специализированные формы уже начали складываться в рамках СНГ -ЕврАзЭС (экономическая регионализация), ДКБ (политическая регионализация), соглашения об общем образовательном пространстве (культурная регионализация). И не только на межгосударственном уровне. Сотрудничество пограничных областей (Белгородской и Харьковской), создание приграничных регионов “Буг” и “Неман” свидетельствуют о том, что страны СНГ постепенно втягиваются в процесс “новой регионализации”, но пока он не идет на микроуровне, не превратился в важнейшее направление государственной и межгосударственной политики – страны СНГ на сумеют сформулировать эффективной совместной и взаимовыгодной стратегии адаптации к процессам глобализации.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Adblock
detector